ТРИ СХВАТКИ СЕРЖАНТА СОРВИНА

Имя Валентина Дмитриевича Сорвина хорошо знакомо всем олончанам. Ветеран 98-й гвардейской Свирской Краснознамённой воздушно-десантной дивизии, почётный ­гражданин города Олонца, ушедший на фронт в 17 лет, один из тех, кто освобождал Карелию от фашистских захватчиков.

Жителям Олонецкого края, да и не только его, мой отец был известен, прежде всего, как автор воспоминаний о войне, периодически публиковавшихся в карельских газетах и со временем лёгших в основу книги «Легенды гвардейской Свирской». Большинство из этих рассказов я буквально впитал в себя с детства, слушая отца и его друзей. Однако перечитывая их вновь и вновь, я неожиданно осознал, что многое из того, что чаще всего рассказывалось в семейном кругу, как раз и не попало в опубликованные отцом тексты. Не попало просто потому, что, будучи очень скромным по натуре человеком, он редко писал непосредственно о себе, а гораздо чаще — о своих товарищах и командирах. Отца нет в живых уже более двух лет, но его помнят в Карелии, его имя присвоено школе в Олонце, и мне очень хочется поделиться историями о трёх самых страшных эпизодах из его военной жизни — о трёх схватках лицом к лицу с врагом, произошедших на карельской земле, поделиться так, как я слышал от друзей отца и его самого.

НА ПУТИ К ОЛОНЕЦКОМУ ВОКЗАЛУ

Бои на подступах к Олонцу были ожесточённые. За несколько лет финны превратили этот ранее совершенно мирный район в боевой плацдарм, испе­щрённый линиями обороны, мощными бункерами, дотами и дзотами. Неудивительно, что за первые дни наступления миномётчики расстреляли почти весь запас мин, а после подавления финской контратаки возле Мегреги (описана в звёздный час капитана Алтуферева» сборника «Легенды гвардейской Свирской»), остались практически с одним стрелковым оружием. Поэтому, когда в бинокль уже был виден железнодорожный вокзал и среди грузов, в спешке брошенных на перроне, и в открытых вагонах явно просматривались ящики, похожие на те, в которых финны обычно перевозили мины, вопрос их захвата стал условием полноценной боеспособности миномётной роты. Однако основное направление наступления шло в сторону от вокзала, и поменять его можно было только в случае стопроцентной уверенности в том, что в ящиках находятся нужные боеприпасы. Тогда командир роты и принял решение отправить в разведку на пока ещё не отбитый у противника вокзал двух бойцов: моего отца и его закадычного друга Бориса Егорова.

Вылазка в тыл врага всегда представляет собой предприятие, сопряжённое с огромным риском. Но пройти в тыл средь бела дня, в своей форме, которая за версту выдаёт в тебе противника, да ещё и в момент наступления, когда просматриваются и простреливаются каждая улица и каждый двор, — здесь риск становится просто смертельным.

Интересно, что отец, всегда щедро делившийся фронтовыми переживаниями и эмоциями, никогда не рассказывал о каком-либо страхе, охватившем их. Возможно, дало о себе знать всё предшествующее многодневное наступление, притупившее обычные чувства человека и сосредоточившее его на одном — общей победе, ради которой можно было пожертвовать всем.

Когда приходилось бывать с отцом в Олонце, мы несколько раз проходили с ним по этому маршруту: он начинался недалеко от того места, где расположена сейчас городская администрация, и далее вдоль улицы Пушкина, через Олонку к вокзалу. Сейчас этот путь занимает четверть часа неторопливым шагом, но в той ситуации каждый шаг на этом пути мог оказаться последним.

Не рискуя двигаться по дороге и пробираясь короткими перебежками через дворы, бойцы вынырнули из-за угла небольшого дома и буквально нос к носу столкнулись с двумя финнами, спешившими в направлении гремевшего совсем рядом боя. Финны были при полном вооружении, у Егорова был наготове автомат, у отца — пистолет в кобуре, а в правой руке зажата ракетница, заряженная сигнальной ракетой, которой надо было дать условный сигнал о результатах разведки.

Встреча оказалась неожиданной для всех: финны не предполагали увидеть у себя в тылу красноармейцев, а наши, уже миновавшие передовые позиции, полагали, что все финны остались позади. И всё же десантники находились в тылу врага, а значит, морально ко всему были готовы.

Эта бдительность и решила исход дела: опомнившись первым, Егоров в падении прошил одного из финнов очередью из автомата, а отец, скорее инстинктивно, чем осознанно, нажал спусковой крючок ракетницы. Конечно, таким выстрелом нельзя было убить врага, однако ошарашенный грохотом сработавшего патрона, явно несопоставимого с пистолетным хлопком, обожжённый горящей ракетой, ударившей ему в грудь и застрявшей в портупее, финн упал на землю. И, хотя у него в руках оставался автомат, прежде, чем он опомнился, пистолетный выстрел поставил точку.

Так закончилась эта схватка, в которой вопрос жизни и смерти зависел от реакции, измерявшейся десятыми, а может быть и сотыми долями секунды. Благополучно добравшись до вокзала, десантники вместо ожидаемых мин обнаружили в ящиках… консервированную клюкву. На этот раз ракетница была использована по назначению, и, выпустив из неё условленный сигнал, отец с Егоровым вернулись к своим.

РУКОПАШНАЯ

Бой на Железной Горе — одно из самых тяжёлых и страшных испытаний, выпавших на долю гвардейцев десантников после форсирования Свири и взятия Олонца. Выход в тыл врага по непроходимым болотам, последовавший за этим ожесточённый бой на маленьком пятачке в окружении превосходящих сил противника — всё это подробно, а главное с совершенно разных сторон и позиций описано в воспоминаниях ветеранов, включённых в книгу «Легенды гвардейской…». Представленный там рассказ отца заканчивается словами: «…вдруг сзади них раздалось мощное ура. Оно раздалось сразу с нескольких направлений — то пришёл нам на помощь 302-й полк нашей же дивизии. Мы рванули вперёд…». А вот о том, что было дальше, знаю я по рассказам отца и его фронтовых друзей.

…Следом за совсем небольшим открытым местом, где в течение двух суток бойцы 299-го полка сражались в окружении, начинается лесок, быстро переходящий в дремучие заросли с редкими полянками, чаще всего представляющими собой заболоченные участки, в центре которых находятся то ли большие лужи, то ли маленькие озерки.

Именно такое озерцо и повстречалось рванувшему вместе со всеми в атаку миномётному расчёту, двое бойцов которого побежали огибать его справа, а отец, по непонятному решению судьбы, — слева. Эта случайность едва не оказалась для него роковой.

Край озера упирался в полянку, и в тот момент, когда отец подбежал к ней, на противоположном её конце появился финн. Державший наготове свой автомат противник нажал на спусковой крючок, однако вместо ожидаемой очереди раздался лишь щелчок затвора — магазин с патронами оказался пуст. Ответного выстрела со стороны отца также не последовало: его трофейный автомат при артобстреле был засыпан землей, что привело к заклиниванию механизма. Где-то совсем рядом — сзади и справа — были свои, и ничто не мешало повернуться спиной к противнику, броситься к ним за подмогой. Однажды, спросив об этом отца, я поймал его удивлённый взгляд: это был враг, который должен быть уничтожен.

Финн, видимо, тоже был не робкого десятка, и, бросившись друг на друга, они сшиблись автоматами. Встречный удар получился такой силы, что автоматы вылетели из рук. Из оружия оставались только боевые ножи, и финн, выхватив свой из-за голенища сапога (эту деталь отец помнил особо ярко), кинулся на него, замахнувшись ножом для удара…

…Кто читал «Легенды гвардейской...», конечно, помнит, с какой теп­лотой отец вспоминал Васю Карасёва (Васю Маленького) — всеобщего любимца, мастера на все руки и большого фантазёра. Незадолго до отправки на фронт Вася, раздобыв всё необходимое, отлил из металла своим ближайшим друзьям украшенные узорами и резьбой ножны для финок, и вскоре среди десантников появились бойцы, чьи финки располагались не в уставных кожаных чехлах на поясе, а подобно кавказским кинжалам висели на самодельных цепочках в сияющих на солнце ножнах. Командиры сквозь пальцы смотрели на подобное нарушение уставного вида — да и кто осудит 18–19-летних парней, подобными мелочами стремившихся скрасить свою уж очень суровую юность. Но именно это невинное пижонство едва не стоило отцу жизни.

…Боевой нож противника обрушился сверху, но, перехватив его левой рукой, отец рванул из узорчатых ножен своё оружие. Однако цепочки самортизировали рывок и не позволили плотно сидящей финке покинуть ножны. Вторая попытка не изменила ситуации, и в голове промелькнула страшная мысль: чтобы достать финку, необходимо было чем-то зафиксировать свободно болтавшиеся ножны, зафиксировать хоть на мгновение.

Но чем, ведь левая рука с трудом удерживала кисть противника с зажатым в ней смертельным оружием? Финн предпринял отчаянную попытку высвободить руку и нанести удар. От толчка отец упал на спину, а финн оказался на нём.

Мне не раз приходилось смотреть с отцом «А зори здесь тихие…», я и сейчас помню его напряжённое лицо, когда на экране показывали момент схватки старшины Васкова с одним из убивших Соню Гурвич немцев. Да, на Железной Горе всё было почти так же: оказавшийся сверху, подмявший под себя отца здоровенный фашист, пользуясь преимуществом в весе и положении, медленно продавливал свою финку к его горлу, одновременно располосовывая ему кисть и предплечье. Только вот не было здесь рядом Жени Камельковой, которая могла бы прийти на помощь в решающее мгновение. Не было рядом вообще никого… И в тот момент, когда, казалось бы, исход схватки был уже решён, отец вдруг ощутил, как соб­ственный нож, с рукоятки которого он не снимал руку, вышел из литых ножен — прижавший отца к земле всем своим весом финн тем самым зафиксировал и его ножны, предопределив свою гибель: отец вонзил своё оружие в его сердце…

СТВОЛ МИНОМЁТА

Наверное, историки когда-нибудь разберутся и расскажут, кто предложил, а кто принял решение лишить в период Великой Отечественной войны наводчиков 82 мм миномёта личного оружия, кроме боевого ножа и пары лимонок. Второму и третьему номерам расчёта — стрелку и подносчику мин — полагались карабины, а вот первый номер, наводчик, фактически был безоружным. Позже отец выдвигал разные версии и объяснения этому, вплоть до сознательного вредительства. Конечно, в теории миномётный расчёт должен был вести огонь с расстояния нескольких сот метров, а то и больше, а значит, не встречаться лицом к лицу со своими врагами, но реальность, тем более на войне, далеко не всегда укладывается в её рамки.

В первый день наступления после форсирования Свири на расположившихся на привале наших бойцов напоролась финская стрелковая группа. Короткая схватка переросла в стремительную нашу атаку. Может быть, это была сознательно спланированная ловушка, а может быть, в первый день нашего наступления финны сами ещё не успели как следует сорганизоваться, но только, как вспоминали все участники этого броска, наряду с почти панически отступавшими противниками из-за деревьев периодически появлялись фигуры вооружённых людей, которые с ледяным спокойствием расстреливали пробегавших мимо наших солдат.

Вырос такой финн и на пути моего отца. Со злорадной ухмылкой и даже с некоторой небрежностью с расстояния буквально нескольких метров он полоснул по груди отца очередью из автомата. Однако панцирь, висевший на груди у стрелков и наводчиков и призванный защищать их во время стрельбы из миномёта, которую они могли вести только из положения с колена, спас отцу жизнь: выпущенные почти в упор пули от него отскочили.

Отец так описал этот эпизод: «Уверенный, что русский, перепоясанный такой очередью, тут же упадёт, «мой» финн обалдело застыл, увидев, что русский всё же бежит. И за эти доли секунды обалдения и поплатился: такое меня зло взяло — я же чувствовал себя безоружным — ведь руки-то мои заняты, а он, гад, в безоружного… Вот и реально выручил этот мой ствол, торчавший над левым плечом. Всю силу злости вложил я в эту единственную свою внезапно прорезавшуюся свободную конечность (как оно вовремя в голове-то всплыло!), сделал резкий наклон вправо и звезданул что есть мочи этим концом ствола его по башке. Он рухнул, а я по инерции пробежал дальше».

Это была единственная личная схватка отца, описанная им в «Легендах гвардейской Свирской». Но и это исключение из правил имеет вполне ясное объяснение: после атаки командир взвода А.М. Ставропольцев, видевший, как не имевший огнестрельного оружия отец был вынужден пустить в ход ствол миномёта, чуть ли не превратив его в средневековую палицу, отдал ему свой пистолет, оставив себе положенный автомат. Любое личное оружие, особенно в условиях постоянных прямых столкновений, может спасти жизнь, поэтому поступок своего командира отец всегда называл подвигом. В связи с этим и был им рассказан эпизод про ствол миномёта. Именно этот пистолет выручил отца в момент схватки на улицах Олонца, именно благодаря ему оказался добыт в бою автомат, который был с ним на Железной Горе.

Позднее в ходе боёв отец вытащил раненого Ставропольцева из-под страшного артобстрела, дважды закрыв его своим телом. Спустя три с половиной десятилетия после войны они вновь встретились. Мне было 15 лет, когда А.М. Ставропольцев, к этому времени уже полковник ВДВ, вместе с супругой пришли к нам в гости. Это была незабываемая встреча! Воспоминаниям в тот вечер не было конца, и каждый другому говорил, что обязан ему жизнью.

Кирилл СОРВИН, июнь 2023 года Фото Маргариты Чеботарёвой