ГЛАЗА

Жара. Адова жара накрыла фронты. Передовая ревёт разрывами и пламенем лесных и полевых пожаров от поджогов, стрельбой и сбросами дронов. Дым перемешивается со столбами мелкой пыли. Чёрные выгоревшие проплешины покрываются седой пылью. Седые леса и поля. Седая от боли земля. Седые от войны люди. Седые души солдат.

По лесной дороге крадётся пикап, прижимаясь к нависающим кустам, стараясь не поднимать пыльного шлейфа. В кабине попискивает дрон-детектор. Всё внимание пассажиров — на дрожащую кривую графика. Страшно осознавать, что всё время находишься под прицелом и не можешь повлиять на несущуюся с неба механическую смерть. Машина проскакивает выгоревшее пятно и огромной серой крысой ныряет в вырытое укрытие. Тут же настороженно затихает. В тишине потрескивает остывающий мотор, тихо попискивает и рисует свои сумасшедшие графики электронная штуковина. Мозг отсекает надоевший фон канонады — постоянную «музыку» войны. Идём под сенью ещё целых деревьев и навесов из маскировочных сетей, прикрывающих тропу, ведущую в пункт управления.

Вглядываюсь в лица. Самое говорящее в них — глаза. Вышедшие только что из боя штурмовики снимают под навесом в кустах и сваливают на землю пропотевшее насквозь снаряжение. Бордовые, будто обожжённые, лица. Сквозь пыль, сажу и пороховую копоть — влажные дорожки стекающего пота. Промокшие насквозь футболки и рубахи. Движения дёрганые и нелогичные. Невзирая на жару, кажется, что вокруг видно пар, исходящий от их тел, оружия, сваленных под деревья бронежилетов. Зрачки расширены, словно чёрные воронки, притягивают и засасывают в омут эмоций, до конца не пережитых человеком. Красные от полопавшихся сосудов белки глаз и чёрные воронки смертельной бездны. А там? Там грохот разрывов, короткие перебежки, султаны поднятой взрывами земли, треск автоматных и пулемётных очередей в упор, брызжущая фонтанами кровь, крики раненых, скрипящие от крови жгуты и горячая кровь на руках. Хлопки гранат, шелест дронов и огненные шары термобаров. Пронзительный свист «не твоих» пуль и осколков. Стекленеющие глаза убитых товарищей и врагов.

Скинув снаряжение, штурмовик падает под дерево, льёт на голову воду из бутылки. Прозрачная вода, блестя и переливаясь на солнце бриллиантовой россыпью, струится на лицо, остужая эмоции и глаза. Бутылка пустеет, выплёвывая последние капли, чёрная от копоти рука сжимает её до хруста и падает на рыжее покрывало опавшей хвои. Взгляд невидяще упирается в глубокое голубое небо.

Чуть в стороне пожилой солдат, блестя загоревшей до черноты спиной, роет укрытие. Его взгляд останавливается на штурмовике и как будто впитывает глубокий мрак почерневших глаз вои­на, невидяще погружённого в небеса. Боец до сих пор ещё будто бы находится среди грохота разрывов, залпов орудий второго эшелона. Лицо пожилого на мгновение дёргает судорога боли. Обстоятельно, по-хозяйски воткнув лопату в песчаный бруствер, оббив ладони друг об друга от песка, он выпрыгивает из неглубокого укрытия. Берёт одну из двух полагающихся ему по норме бутылок воды и идёт к штурмовику. Подходит и молча протягивает ему бутылку с водой. Взгляд штурмовика вздрагивает и приобретает осмысленное выражение. Мгновение они смотрят друг на друга. Один с болью и пониманием, второй будто с вопросом: «Жив ли я? А мои товарищи? Понимаешь ли ты меня, солдат?» И в ответ одними глазами: «Понимаю!» Два солдата — отец и сын. Короткий кивок благодарности. Пожилой также коротко кивает в ответ. Штурмовик откручивает пробку и бережно пьёт короткими глотками прохладную воду. А его глаза медленно наполняются голубой глубиной тихого неба.

В моём мозгу, в душе, в сердце, да, наверное, уже и в печени, и в кишках за эти два года накопилось сотни этих взглядов и глаз. Они буравят душу до самых пяток и корней волос, будят по ночам и не дают заснуть, дёргают, смотрят, вопрошают и спрашивают. Я не знаю, что им ответить. Самое глубокое на земле — это глаза видевшего смерть солдата и матери, потерявшей сына.

Сергей МАЧИНСКИЙ